Торжествовало всюду зло.
Но это всё-таки неплохо,
Что мне когда-то повезло
Жить рядом с ним, в одну эпоху…
Л. Сорока. «На улице Франко»,
посвящение Виктору Некрасову.
20 сентября мы получили ужасную новость – не стало Леонида Моисеевича Сороки. Талантливого поэта, писателя, переводчика и нашего коллеги, журналиста; доброго и надежного друга; честного, отзывчивого, искреннего человека!
Это сообщение жестко и больно ударило по всем, кто знал его лично, общался, работал с ним. Что уж говорить о его любящей семье – страшно представить их горе!
Похороны состоялись на нашем Кармиэльском кладбище, были они с тихой скорбью и невероятным светом, давшим поддержку и опору всем, кто смог в этот день прийти и приехать, чтобы проводить близкого и любимого человека.
Человек ушел, а хочется сказать – поднялся, оставив здесь, среди всех этих Галилейских красот и высот добрую память о себе. И не только здесь, а и в Украине, его родине, и в России, и в Америке. Да много, где еще. Ведь знали и читали Сороку по всему миру. Сколько поколений росло и еще вырастет на его трогательных детских историях в стихах, полных юмора, мудрости и любви, умения видеть и чувствовать, передавать живое, настоящее, знакомое переживание и эмоцию (дедушки или внука, родителя или ребенка, малыша или старика, да хоть кошки или мышки)…
Детские стихи Леонида Сороки, рождаясь и вырастая в его собственной семье, мгновенно становятся личными и понятными любой другой семье.
Но совершенно несправедливо говорить о Леониде Моисеевиче, как об исключительно детском авторе! Он – автор, способный смотреть на всё по-детски, открыто, но с мудростью и иронией (и, прежде всего, с самоиронией), которые свойственны пережившему многое человеку, умеющему не снисходить, но сопереживать и прощать.
Мы публикуем несколько постов из Фейсбука, написанных его коллегами и друзьями.
Михаил Гинкер
Очень трудно говорить о Леониде в прошедшем времени.
Мы были знакомы с 98-го. С того момента, когда я поселился в Кармиэле и начал работать в муниципалитете. Общались и взаимодействовали очень много. И по самым разным поводам. Это и «Литературная гостиная», которую Леня вел много лет. Это четыре выпуска литературного альманаха «Кармиэльские встречи» – наше с ним детище, которому мы посвятили очень много совместных человекочасов. Литературные страницы в местной газете. Песни, над которыми работали вместе. Сотни мероприятий. Но, помимо всего прочего – человеческое общение, теплое, близкое и доверительное. С умным, скромным и глубоким человеком. Бодрым, любознательным, энергичным и легким на подъем – даже когда ему уже было за 70…
Почему-то вспомнился старый дипломат, с которым Леня не расставался. В нем всегда находилось что-то интересное, полезное и познавательное.
Юлия Турчанинова
Лёнечка, дорогой… кем ты был для меня?
Чуткий, отзывчивый, очень светлый человек.
Добрый сосед, рядом с которым посчастливилось прожить
больше 30 лет. Твоя жена, Роза, учила мою дочку.
Вместе с тобой мы часто ездили на встречи в «Литературную гостиную».
Вместе обсуждали стихи, спорили о литературе.
Твоя книга «Стихляшки» стала моим первым опытом
в качестве дизайнера. Потом был «Литературный альманах».
В воспоминаниях ещё много, много всего.
Мне почему-то казалось, что ты всегда будешь рядом.
И до сих пор кажется, что стоит выйти из дома, а ты стоишь во дворе и улыбаешься мне.
Так почему-то кажется…
Анатолий Головков
ЛЁНЕЧКУ ПРОВОДИЛИ…
Я ему сказал: может, странно, что мы тусуемся тут среди молодежи?
Он сказал: а что нам остается? Они — это наша энергия.
На похоронах его было много молодых людей, а глаза детей Сороки, внуков казались не только глубоки и печальны, но и красивы.
И они говорили: отец дал нам главное — вкус и любовь к мировому искусству, к еврейской культуре, научил ценить слово, понимать его гармонию. А сын Володя стал писать замечательные стихи, песни под гитару.
На наших глазах в Израиле стали выходить детские книжки Лёнечки.
При мне вышли «Фататалики», «Колбаскино чудо», «Четверо смелых», «Кто, куда и как». Каждая книжка — праздник. А до этого еще шесть. А еще либретто к мюзиклам и «взрослые стихи».
Поэтому я почитал за честь, когда он соглашался вести мои вечера. И там его упрашивали почитать свои стихи.
Киевлянин Леонид Моисеевич Сорока бывал скромен и молчалив, не требовал признания, не ждал премий, редко устраивал свои творческие вечера. Для него высшим признанием было, когда стихам его радовались дети.
Он умел быть настоящим другом некоторых людей — и вот им дико повезло. Позвонишь ему в тупике, и Сорока умел всё разрулить и зажечь перед тобой свет. Репутация его была безукоризненной.
И вот как теперь без него?
Пусть душе Лени Сороки будет хорошо там, куда его забрали от нас.
И да не покинет нас память об этом сердечном и талантливом человеке.
Соболезнования Розе, Володе и всей семье…
* * *
Как всё обретает значенье иное,
Когда уже автора нету в живых
и только звучит у него за спиною
его беспризорно оставленный стих.
И строки, в которые столько вложил он,
которые, верил, останутся жить,
пусты оказались, никчемны и лживы,
и это не в силах никто изменить.
А те, что сказались шутя, мимоходом,
что сущею сам он считал ерундой,
вдруг пьёшь ты, как пьют родниковую воду,
вдыхаешь как запах буханки ржаной.
Виктор Тумаркин
ЛЕОНИД МОИСЕЕВИЧ СОРОКА
(02.07.1940 — 20.09.2025)
Горькое известие. После тяжелой болезни сегодня ушел Леонид Сорока –прекрасный человек, автор многих чудесных книжек стихов для детей и нескольких книг стихов для взрослых читателей.
Уроженец Киева, в молодом возрасте замеченный классиком детской поэзии Владимиром Орловым и удостоившийся его дружбы.
В Киеве работал журналистом, заведовал отделом литературы в республиканской детской газете.
В 1991 г. репатриировался в Израиль. Жил в Кармиэле.
Вел знаменитую «Литературную гостиную Леонида Сороки». (Увы, я приехал в Кармиэль, когда Гостиная уже прекратила свое существование, но ведь наверняка есть люди, которые могут про нее рассказать!), Вел сайт «Новости Кармиэля», его можно было увидеть на всех интересных мероприятиях в городе и когда его возраст перевалил за 80. Он очень много сделал для своего города!
То, что Леонид Моисеевич был добрым и отзывчивым человеком, знают не только те, кто был знаком с ним лично. Это видно и по его стихам.
Когда мы с женой приехали в Кармиэль, мы знали в городе (и то, только по соцсетям) одного человека — Леонида Сороку. Быстро познакомились вживую и подружились. И были очень рады этой дружбе.
Больно и тяжело.
Наши соболезнования Розе, детям и внукам.
Юлия Щигал
Очень горькая новость, друзья. Ушёл нами любимый поэт, автор книг Леонид Сорока.
Тот самый, чьи стихи так весело было рисовать, и так радостно – читать с детьми. Его «Колбаскино чудо» и десятки других стихов стали частью нашего семейного счастья.
Мир стал тише и беднее. Уходят не просто поэты, уходят добрые волшебники, которые умели говорить с детьми на одном языке. Таким и был Леонид – настоящим.
Выражаю самые глубокие и искренние соболезнования всей его большой и прекрасной семье, всем родным и близким. Сердце разрывается от этой утраты вместе с вами.
Светлая память. Его стихи и наша любовь к ним останутся навсегда.
Все, больше не могу писать…
Пять лет назад в газете «Новости Кармиэля» вышла статья, посвященная 80-летию Леонида Сороки, хотелось бы процитировать фрагмент интервью из нее.
«Сорока – даже фамилия у Леонида особая, звучная, запоминающаяся, несущая вести. Именно такая и должна быть у журналиста, писателя и поэта. Член Союза русскоязычных писателей Израиля, член ПЕН-клуба, автор нескольких десятков книг, в которые входят и детские, и лирические, и иронические произведения.
Леонид, Вы родились на пороге войны, каким было Ваше детство?
Я родился в Киеве, в большой семье, в которой был пятым ребенком. Можно сказать, случайным. Когда началась война, я оказался в эвакуации в Удмуртии, в маленьком лесном поселке Кез.
При всём том, что детство у меня и моих ровесников было голодным и мы застали все лишения послевоенных лет, оно было и счастливым.
Я рос среди живой природы, рядом была река, лес с грибами, рыбалки и походы в ночное с лошадьми, зимой – лыжи. На них мы бегали в школу за три километра от дома.
Кстати, школа у нас была замечательная. В ней преподавали и местные учителя, и оказавшиеся там в эвакуации. В частности, русскую литературу преподавала бывшая ленинградская учительница. Она и организовала в школе литературный кружок, где я в пятом классе написал своё первое стихотворение. И все мы тогда очень много читали.
В Киев я вернулся уже в 9-й класс. Через год начиналась взрослая жизнь. Выбор будущей профессии, поиск – куда пойти учиться.
Получается, благодаря этому кружку, Вы обнаружили в себе тягу к творчеству и поэзии. А кто способствовал дальнейшему развитию Вашего таланта?
Ещё старшеклассником я принёс свои первые пробы детскому писателю и драматургу Ефиму Чеповецкому, который стал моим первым наставником. Благодаря ему я познакомился с творчеством современных мне поэтов. А позднее уже в свои наезды в Москву меня сердечно опекал Лев Адольфович Озеров, профессор Литинститута. Он по-партизански затаскивал меня на свои семинары, тратил время на чтение моих ещё далёких от совершенства стихов. Благодарен судьбе за внимание к моим стихам Валентина Берестова, замечательного поэта и человека. С его подачи трижды были опубликованы мои стихи в популярной тогда «Юности». Там же я познакомился с прекрасным Олегом Чухонцевым – и встречи с ним, как и с Юнной Мориц, оказали на меня сильное влияние.
Мои детские стихи стали печатать журналы «Колобок», «Мурзилка», детские разделы журналов «Нева» и «Крокодил», киевские детские журналы «Малятко», «Барвинок» и другие.
А в издательстве «Малыш» вышла небольшая книжечка, но тиражом в 500.000 экземпляров. Тогда это было нормально.
Расскажите немного о том, как начиналась Ваша жизнь в Израиле.
Вы сразу поселились в Кармиэле?
Да, сразу.
Не буду сейчас описывать все подробности репатриации…
Это был путь многих, приехавших в начале 90-х ещё из СССР.
600 долларов на семью в руки и багаж, который прибыл через год.
А о том, как приходилось здесь начинать, иллюстрируют стихи той поры:
На земле обетованной
Жили жизнью бездиванной,
Жили жизнью половой.
На пол падали под вечер.
И укрыться было нечем,
Кроме звёзд над головой.
Вам никто не помогал?
Не могу сказать, что нам никто не помогал. Маленький холодильник помогла нам достать Рина Гринберг, вовсе тогда ещё не и.о. мэра, а хозяйка маленького магазинчика продуктов. Вокруг неё тогда собирались активисты, а также и те, кто нуждался в помощи. Помню, в её магазинчике, который был недалеко от нынешней миштары, висело у входа объявление: «Просьба учесть – это частный бизнес, и с общественным вопросами обращаться не во время работы!»
Помогала она тогда многим. Собственно, и первую свою работу сварщиком на заводе «Синай технология» я тоже получил с её подачи. Попытки устроиться журналистом к успеху не привели. На приёме у Ади Эльдара я побывал несколько раз. Он вызывал к себе пресс-секретаря Хану Коваль. А та на всё сказанное говорила «меа хуз, меа хуз». Иврит я уже немного знал. Понимал, что это значит – сто процентов, но как это относится к теме разговора, так и не смог понять.
Завод, на который я попал, по кадровому составу тогда напоминал очень серьёзное НИИ. Слесарями работали люди все с высшим техническим образованием. Фима Райхман – конструктор Ленинградского оптико-механического завода, Юрий Гинзбург – технолог завода «Москвич», Борис Снайдер – начальник производственного отдела горного комбината. Был среди наших слесарей и доцент Карагандинского политехнического института. Все – пятьдесят плюс. И единственный среди нас молодой человек Витя Целобаев имел опыт работы на производстве. Он, кстати, до сих пор трудится на этом заводе.
Мне хочется добрым словом помянуть ушедших уже из жизни Фиму Райхмана и Бориса Снайдера. Боря был душой нашего коллектива. Обладая золотыми руками и знаниями инженера, он немало сделал для того, чтобы два брата – простых слесаря, открывших небольшой заводик, разбогатели. Платили нам тогда по пять шекелей в час. Ни о каких бонусах и речи не было. Каждые пятьдесят агорот приходилось выбивать. Хозяева понимали, что этим «русим» в возрасте и без языка некуда податься. Будут терпеть.
Я к тому времени уже успел после ульпана закончить в Тель-Авиве курс для журналистов-репатриантов. И иврит у меня был вполне сносный.
И после этих курсов вы возвратились в Кармиэль?
Конечно. И пошёл работать на завод, как я уже говорил выше. Уместно тут тоже процитировать стихотворение:
Когда на двух евреев из Ирана
я спину гнул с рассвета дотемна,
за стенкой не звучало фортепьяно,
а грохотали прессы у окна.
В две пары глаз хозяева следили.
Я был как мышь у них под колпаком.
И никаких иллюзий и идиллий,
которыми когда-то был влеком.
Но в этом шуме, грохоте и гвалте
особенная музыка была.
Был Моцарт свой, свой Бах и свой Вивальди,
играющий на скрипочке сверла.
Когда земля под прессами дрожала
и пыль вставала пламенным столбом,
меня лишь эта музыка спасала
И не давала тронуться умом.
А как же Ваша профессия?
Поработать в кармиэльской прессе мне довелось уже после пятилетки работы сварщиком.
Тогда на волне прибытия в город новых репатриантов как грибы после дождя стали появляться двуязычные газеты. Первой из них была газета «Этгар» («Вызов»). Хозяином её был некто Рико. Ему принадлежал парк автокранов и дискотека.
За страницу на русском языке он платил 50 шекелей. В месяц это получалось двести. И можно было ни в чём себе не отказывать.
Затем я перешел в газету «Мейда – 84». Там я близко подружился с Гилем Довришем, нынешним главным редактором газеты «Зоар-Цафон»…
Потом ещё был журнал «Рэгтайм», который открыл репатриант из Чечни. Этот уже чисто русский. Всё это появлялось и исчезало.
Пожалуй, самым долгой, в течение нескольких лет была моя работа в двуязычной газете «Хадашот Кармиэль» приложении к газете «Цафон-1».
Русская половина была мне и графику Вадику отдана на откуп. И мы, кроме местных новостей, печатали хороших поэтов. В том числе детских. Делали даже книжки-раскладки, которые можно было, вырезав, сшить. Возможно, у кого-то они даже и хранятся.
Но закончилась жизнь и у этого органа печати. И новые репатрианты, конечно, уже не имеют обо всей этой газетной эпопее понятия. И только «Новости Кармиэля» сумели выжить. Разумеется, благодаря поддержке муниципалитета. И это хорошо…»
Надо сказать, что долгие годы Леонид Сорока вел свой интернет-проект «Новости Кармиэля», где освещал все городские события, таким образом, подкрепляя работу своих коллег из муниципальной одноименной газеты.
С Леонидом всегда было легко и приятно работать, он был не только очень порядочным человеком, но и настоящим профессионалом, знающим, что такое этика, взаимовыручка и поддержка.
Леонид Моисеевич был окружен любовью своих близких: жены, сыновей, внуков, внучек.
Розалия Сорока – верная подруга Леонида, его муза, редактор и главный критик, на чьи вкус, чутье, и стопроцентную грамотность всегда полагался поэт Сорока, до последнего мгновения была рядом.
На самом деле, в этой красивой, большой и очень талантливой семье каждый заслуживает отдельного рассказа. И то, чем жил Леонид Моисеевич, уже нашло развитие и продолжение в его детях и внуках.
Владимир Сорока
ОТЦУ
Тебе хотел я в прозе, не в стихах
Сказать, как я люблю тебя безмерно
С тех самых пор, я думаю, наверно,
Когда меня носил ты на руках.
Эссе — вот это жанр для мужчин!
Но знают все (как то, что мама — Роза)
Не передаст любви глубокой проза
Стихам меня ты лучше научил!
Я в песне пел, что было то тайком,
Что на балконе вместе мы тусили,
Но только поэтические стили
Впитал я с материнским молоком!
У всех есть цели, светлые мечты,
Их тяжело всегда достичь нахрапом —
Я занят каждый день своим стартапом,
А все равно мечтаю быть, как ты!
Мы встанем утром, поглядим на Юг!
Нам не нужны ни компас и ни трасса,
Ведь мы с тобою сядем на Пегаса
И полетим на тот прекрасный луг,
Где льются строки дивною рекой,
Где даже оды муз звучат банально.
Ты скажешь: «Сына, это гениально!»
А я тебе отвечу: «Сам такой!»
Ты вспомнишь Кез, и армию, и Крым
Как вы с друзьями в облаках парили
И все о чем мы не договорили
На том лугу с тобой договорим!
И я проснусь, я очень чутко сплю,
С улыбкой беззаботной и большою!
Ты всех моложе телом и душою,
Ты — мой кумир и я тебя люблю!
